Список №2: Пер-лашез

Лафонтен
Мольер
Уайльд
Бурдье
Мерло-понти
Аполлинер
Элюар
Пруст
Шопен
Марсель Марсо

 

 

- О чем думаешь?
- Сама не могу понять.
- Ты так лоб нахмурила. Говори.
- Я думаю про те моменты, когда мне с тобой неприятно.
- Это какие же?
- Ну, бывают такие.
- Так давай, приведи примеры.
- Ладно, давай начистоту.
- Так ты тоже умеешь?!! Я думал, тебя влекут только грязные дела.
- Я сейчас развернусь и уйду.
- Все, все, заткнулся.
- Так вот. Тебе не хватает тактичности.
- Чего-ооо?
- Чувства такта.
- Гы...и че это? а я нИ знаю че эт такое. Че за такт, а?
- Блять, перестань.
- Ну а что ты говоришь-то?
- Ты просил рассказать, я начинаю.
- А ты модешь сразу начать с конкретики, миновав теоретическую прелюдию?
- Ты дослушай. Тактичность - это важно. Есть красивые поступки и есть некрасивые. На самом деле, красота здесь совсем не метафора, она здесь в своем прямом значении. Видеть красоту поступка и не видеть ее, различать красоту и не красоту...
- Два комментария. Комментарий номер раз: ты говоришь о субъективности. Номер два: это крайне романтический взгляд на вещи - настолько, что хочется выпасть из поля зрения.
- Возможно, я просто не могу объяснить...
- А почему ты оправдываешься? Я комментировал. Оппонировал. Теперь защищайся, а не оправдывайся. Разницу понимаешь?
- Да. В красоте.
 

 
 

- Чувство шаткости бытия вкупе с моральной усталостью обычно вылывается в ноющую боль под ключицами, иногда еще и в запястьях, однако сейчас у меня болит местечко между указательным и большим пальцем. На обеих руках.
- Ампутация.
- Рук?
- Ну, если ты постоянно руками придерживаешь эмоции, то давай их.
- Давай. А пока мне надо как-то держаться.
- Твой кофе.

- Сколько еще идти?
- Немного осталось, потерпи.
- Нет, я тебя спрашиваю, сколько? В днях, часах, минутах? Световых, твою мать, летах! 
- Я не знаю. Я гуманитарий! 
Вздыхает.
- Ладно. Видимо, мне надлежит сдохнуть в этой асфальтовой пустыне.
- От того, что ты будешь причитать и сквернословить, мы не придем быстрее.
- Не мешай мне, я избавляюсь от накопленной усталости и негатива.
- Ладно-ладно. Избавляйся. Хотя я уверен, что необязательно сотрясать воздух, не жалея нервы нас обоих. Можно негатив перерабатывать. Представь, что твое раздражение - это макулатура.
- Понятия не имею, что происходит с макулатурой. В моем детстве ее перли на санках до пункта приема, потом взвешивали на гигантских весах и получали талончики. На талончики выдавали книги. Собрание сочинений какого-нибудь Майн Рида, которого в здравом уме не октроешь.
- Ты нравишься мне такой.
- ?
- Твоя категоричность. Ты становишься плхожей на 15-летнего подростка, мальчика. Ты угловата, ты хмуришься, ты говоришь, как юнец-максималист.
- Всегда говорила, что ты латентный пидор!
- Ну-ну. Я уже вижу, что ты вся кипишь. Убавь градусов.
- Я не вода для макарон! Поэтому нечего меня затыкать - закрывать меня крышкой.
- Ни в коем случае! Абсолютно уверен, что ты молоко! Белое, чистое и норовящее убежать в самый неподходящий момент.
- Угу. Пахнущее выменем и навозом.
- Ты сама это сказала.
- Конечно. Ты и не сказал бы. Это у вас, у тонких юношей, называется тактичностью? Вы просто не доводите дел до конца. Потому и не сказал.
- Конечно-конечно.
- Конечно! О чем ты думаешь? Неужели тебе не надоело идти? Плавиться, переть рюкзак? Выслушивать мое нытье, в конце концов?
- Я абстрагируюсь.
- Аааа...так говорят люди, которым все все равно?
- Нет, так говорят те, кто пользуется возможностями своего сознания чуть интенсивнее, чем это делает колорадский жук.
- То есть я еще и животное? Пардон, насекомое?
- А я латентный пидор.
- Ну, этого не отнять.
- И не надо. Ты пойми...я просто думаю о другом много. После нескольких часов я не вижу этого бесконечного шоссе, не замечаю индустриальный пиздец по сторонам.
- Что же ты видишь?
- Я вижу, как мою тебе голову. Как...
- Если мы когда-нибудь придем.
- Неважно. Я вижу, что мою тебе голову. Я чувствую, что трогаю тебя за чистые волосы. А значит, мы уже почти пришли.
- Это называется мираж. Говорят, асфальт отражает солнце. Тут как в пустыне, наверное. Видения из ничего. Может, тебе валерьяночки?
- А у тебя есть? Ты что, котов готовилась приманивать?
- Нет, я пью иногда, чтобы тебя не зарезать.
- Как приятно! Ты такая заботливая.
- А то. 
 

Как-то один критик спросил его, служит ли реальность вдохновением для его фантазий, и Марк, находившийся в веселом настроении, ответил:
— Конечно. Видя лицо, я рисую лошадь, а видя лошадь, я рисую корову.
— А видя петуха?
— Видя петуха, я первым делом хочу его съесть, а после того, как его съел, я рисую пару влюбленных в небесах. 
 

разверни нашу карту побега
на ней одна длинная линия через пропасть*

Павел Жагун

клубника мнется и течет по пальцам
в чашке - молоко
пахнет цветами
наконец-то, темнота и тишина
наконец-то, ветер ночной и резкий
"lay lady lay" bob dylan
...шаг через пропасть

к заснеженной лодке
в открытом заливе

где время стоит в полный рост
не мигая



 

Возвышаться над другими за счет надувания собственного образа свойственно людям с незапамятных времен. Товарно-денежные отношения на современном этапе существования, т.е. некий глобальный рынок, включающий в себя область гео- и просто политического, суб- и общекультурного, возводит данное стремление в ранг настоящего перпетум мобиле. Полит-технологии и реклама паразитируют на нем, словно человеческие ценности - это продажные девки, а само общество - нечестивый сутенер. Тем временем принадлежность к великой стране/модному художнику/тряпке pret-a-porte или йогурту с антиоксидантами приводит души в эрегированное состояние. При этом надо понимать, что всякого рода нонконформизм, авангард, контркультурные движения и революционные практики - явления одного порядка с ранее упомянутыми. Они ничем не отличаются от брэндированных йогуртов, разве что их торговая марка заставляет закладывать собственные мозги в ломбард к идеологии, а не погружать задницу в уютное кожаное кресло (предварительно упаковав ее в актуальный люрекс). Давайте же обо всем по порядку.

Движение к совершенству, в том числе к совершенствованию окружающих предметов, трактуется антропологией как совершенно естественное. Оно-де отлечает людей от не-людей. Резонно предположить, что именно оно лежит в основе мотивации любого действия, направленного на преобразование реальности в нечто чуть более комфортное, чем она была до этого. Есть здесь, конечно, еще и вопрос удовольствия, появление которого неслучайно. Удовольствие (то самое, что отличается от животного удовлетворения) - это та валюта, в которой антропология отплачивает за бытие людми. Деньги, будучи мерой расплаты, всегда имели психо-социальную природу.

Что же дальше? Корабль в море. Он едет по маршруту "Эволюция", пополняет запасы пресной воды на островах бесконечного архипелага "Достижения" и снабжает команду ромом "Удовольствие". Курс на комфорт. Полный вперед на всех парусах. К счастью или к сожалению, провидица "История" талдычит, что данного маршрута никак не избежать, однако вот что интересно: члены команды реагируют на данное обстоятельство совершенно по разному. Забавно, но их реакция не всегда связана с их возрастом, национальной принадлежностью и местом в корабельной иерархии.

Одни путешественники подгоняют корабль всеми силами, носятся по палубе, как угорелые, рвут на себе тельняшки, пеняют на компас и слабость ветра. Ои хотят комфорта. Больше. Больше. Больше. И побыстрее. Они будто не знают, что комфорт, как понятие, - это такая золотая антилопа, которую развели на чеканку монет, и она уже никогда не остановится. Они полагают, что слово "довольно" к ним не применимо. Применимо к кому-нибудь другому, но не к ним. Они жадно хватают одежку с лейблами (она, видите ли, лучше всего годится для корабельных условий), просят юнгу менять им простыни и полотенца два раза в день, демонстративно пожирают самую редкую рыбу и говорят, что по-другому не могут. Они карабкаются на мачту "Актуальность" и порядком поднаторели в этом. Карабкаются они очень организованно, хоть и толкают друг друга иногда, и обманывают, но в целом, главное - стараются, и своим стараньем подзуживают друг друга неимоверно. За усердное карабканье они получают много рома. Если у этой части команды и есть ценности, то это те самые девки, что работают в портовых борделях сети "новые буржуа".

Другие петешественники - полная противоположность первым. Они хотят изменить курс. Они почему-то решили, что маршрут "Эволюция" - он совсем другой, и их злостно обманули в самом начале пути. Какой курс следует держать, они не знают, но упорно корежат компас, рвут карты и выламывают штурвал. Эти неприятности быстро решает первая группа, однако вторые наслаждаются иллюзией того, что корабль лихорадит. Они берут у других поношенные тельняшки, увтерждая, что тем они достались не по справедливости, и гордо выхаживают в них, не отплачивая даже добрым словом. Питаются они рыбными костями, найденными на камбузе. Ром они получают от морских богов (которых, кстати, не признают) из жалости, им же нужно как-то забыться. Эта часть команды свои ценности тычет в нос каждому, с пеной у рта доказывая, что бордель под названием "я - левый", самый лучший бордель в мире.

Сложно сказать, присутствует ли в команде третья группа. У нее, как это принято говорить, мерцающая идентичность. Мерцающая для всех остальных. Два описанных ранее лагеря моряков иной раз принимают этих третьих за своих, уж больно они невзрачны. Они признают правоту курса (не зря ж они в плавание все-таки отправились!), но спокойно ходят по кораблю, созерцая сине-зеленую гладь и подставляя лицо зефиру. Они никуда не торопятся, полагая, что смысл путешествия состоит не только в промежуточных и финальной точках на карте, но и в самом пути. Они никогда не возьмут чужой тельняшки - даже чужую трубку не раскурят. Юнгу они тоже не гоняют, стараются с ним дружить, обучают его географии (иногда шахматам). Рыбные кости им есть просто неприятно, поэтому если рыба не клюет, они устраивают разгрузочные дни - с силой воли у них проблем нет. Надо сказать, что они не так уж хороши. Ценности они вполне себе выпячивают, но в редких случаях - когда, подружившись с кем-то из команды, искренне хотят показать ему свой  бордель. Он называется просто "бордель" - к чему скрывать его истинное назначение? Однако, когда они за свою воспитанность, получают ром и, слегка захмелев, начинают разглагольствовать о названии, то с языков слетают какие-то ужасы вроде "абсолютный дух" или "развратные аристократки".

***

Выходит, совершенствуя и подчиняя себе "вещь", человек стал ее заложником? Покоряясь, вещь покоряет сама, каждый раз утверждая, что поэзис и праксис - это одно и то же. Не потому, что ни вещь, ни молоток, ни руки, коих в мире великое множество и разнообразие, не отличаются - они отличаются. Объяснение в другом: даже если члены команды такие разные, корабль у них один.
 

 

- Жара одолевает...
- Сделать тебе попить?
- Пожалуй.
- Воды?
- Да! Ледяной!
- Хорошо. Минутку.
- ...
- Держи.
- Спасибо.
- Не за что. 
-Боже, я похожа на разлагающийся на солнце фрукт. Отвратильно, мерзко!
- Но здесь не так уж жарко...
- Я изнываю от жары. Спаси меня. Мне кажется, мне нужна мокрая простыня. Она необходима мне прямо сейчас!
- Успокойся. А вдруг тебе всего лишь кажется? Кажется, что здесь жарко?
- Ты меня что, за дуру держишь? Я, по-твоему, не в состоянии чувствовать температуру своего тела?
- Ну кто тебя знает. Вдруг силой мысли ты нагрела себя изнутри и избавляешься от излишков тепла через кожу. 
- Ты описываешь, как люди потеют. Причем здесь это. 
- Хочу снять тебя в рекламе деозодоранта.
- Ты меня уже один раз снял. Видишь, чем это кончилось.
- А ты видишь конец? Это обнадеживает. Я-то считал, что конца-края не видно.
- Невидно, когда мешает собственный нос.
- Что же прикажешь делать? Избавиться от него? Отрезать?
- Да, отрежь!
- Ты этого хочешь?
- Хочу! Хочу, чтобы ты видел больше!
- Значит, расширить мне кругозор?
- Да. Чтобы до тебя, наконец, дошло, что мы не по прямой линии идем. Не вперед. И не вверх. Мы движемся по кругу.
- Милая, тебя вводит в заблуждение форма Земли. Человек больше, чем Земля, и потому он движется так, как ему видится.
- Может, на тебя и гравитация не распространяется?
- Распространяется, но только на мой нос. Поэтому он кажется тебе таким большим и таким уродливым.
 

Монпарнас против монмартра

Кладбище всегда было местом актуальным. Кроме того, чтобы скорбеть, там можно было отдохнуть, посидеть и подумать. Гулять по кладбищу - в одиночестве или парой - тоже вполне естественное решение. Это происходило еще задолго до того, как кладбища попопулярнее наводнили шумные экскурсионные ватаги, а позаброшеннее - неумытые готы с чистопрудного бульвара. Те самые, что любят осквернять могилы смесью венозной крови с портвейном.

Можно, конечно, что-то говорить про иллюзию дырки во времени или про зияние вечности - то, что первым приходит на ум при обращении к кладбищу как к феномену, однако подобный пафос никак не сочетается с простотой, с эдакой "легкой тяжестью", которая чувствуется в воздухе и затем ложится на плечи всякого, кто приходит. Место, где людей очень много, но живых практически нет.

Эстетика кладбищ (тут постарались всякие мистики, и Брэм Стокер, и даже Стивен Кинг) очевидна. Даже при отсутствии средневековых закорючек земля, напичканная гранитными плитами, ассоциируется со множеством красивостей. Иногда опасных, иногда не слишком - страх усиливает "ощущение" необузданной красоты.

Есть еще интересная такая штука. Работа с памятью. Образы когда-то реально существовавших людей - они как брэнды (особенно если люди сами стали брэндами при жизни). Мерзкое это, конечно, слово - но ничего не поделаешь. Как еще можно обозвать картинку, которая тащит за собой повозку культурно-ценностных установок? Наверное, как-то иначе можно, просто все воображают, будто в 21-м веке они устали. Голова у них информацией перегружена.

Так что же с памятью? Память о ком-то, которую пробуждают образы, формирует принадлежность помнящего к целому ряду сообществ.
Во-первых, к сообществу, простите, мертвых. Не то чтобы примазаться к их величию, нет, - просто попасть в тот временный зазор, вспышку в восприятии, через которую можно с ними пообщаться. Впасть в память (а не в беспамятство) и преодолеть время, языковые трудности, классовую несправедливость.
Во-вторых, к сообществу живых умников. Можно, как это принято, почтить память - ощутить себя по-хорошему рафинированным и выпятить свой аристократизм. Побыть хорошо воспитанным.

Так вырисовывается феномен памяти внутренней и внешней. Любая конфигурация внутреннего и внешнего в данном случае позволяет говорить об этике - о красоте мысли и поступка, а не о красоте чистого образа.

До Монпарнаса осталось совсем немного. Вряд ли я понесу цветы, но кажется, что это будут важные встречи. Особенно первые три. Весь же список такой:

Хулио Кортасар
Сэмюэль Беккет
Сьюзен Зонтаг
Симона де Бовуар
Серж Генсбур
Эмиль Дюркгейм
Хаим Сутин
Шарль Бодлер
Жан-Поль Сартр
Жан Бодрийяр

Не подозрительно ли, что ясность сознания ведет к бездействию, не таит ли она в себе особой дьявольской слепоты? Отважный глупец воин, взлетевший на воздух вместе с пороховым складом, Кабраль, геройский солдат, покрывший себя славой, – не такие ли обнаруживают некое высшее видение, некое мгновенное приближение к абсолюту, сами того не сознавая (не требовать же сознательности от сержанта), по сравнению с чем обычное ясновидение, кабинетная ясность сознания, являющаяся в три часа утра тебе, сидящему на краю постели с недокуренной сигаретой во рту, значат меньше, чем откровения земляного крота.
Он поделился своими мыслями с Магой, которая уже проснулась и, свернувшись калачиком, сонно мурлыкала рядом. Мага открыла глаза и задумалась.
– Ты бы просто не смог, – сказала она. – Все мозги готов сломать, думать с утра до ночи, а дело делать – такого за вами не водится.
– Я исхожу из принципа, что мысль должна предшествовать действию, дурашка.
– Из принципа, – сказала Мага. – Сложно-то как. Ты вроде наблюдателя, будто в музее смотришь на картины. Я хочу сказать, что картины – там, а ты – в музее, и близко, и далеко. Я для тебя – картина, Рокамадур – картина. Этьен – картина, и эта комната – тоже картина. Тебе-то кажется, что ты в комнате, а ты не тут. Ты смотришь на эту комнату, а самого тебя тут нет.
– Ты, девочка, можешь смешать с грязью даже святого Фому, – сказал Оливейра.
– Почему святого Фому? – спросила Мага. – Того идиота, который хотел все увидеть, чтобы поверить?
– Его самого, дорогая, – сказал Оливейра, думая, что, по сути, Мага права. Счастливица, она могла верить в то, чего не видела своими глазами, она составляла единое целое с непрерывным процессом жизни. Счастливица, она была в этой комнате, имела полное право на все, до чего могла дотронуться и что жило рядом с нею: рыба, плывущая по течению, лист на дереве, облако в небе, образ в стихотворении.

 
 

Вы - как хотите, а я - перечитывать "остров крым". 

 
Сьюзен 3онтаг: Самым интересным в японской литературе мне кажется стремление к миниатюризации.
Xорхе Луис Борхес: И понимание ценности мгновения -- это бросается в глаза в хокку. Будто цель их - остановить мгновение. И еще, я обратил внимание на отсутствие метафор. Создается впечатление, что для японцев каждое явление, предмет - уникальны; ничто и ни с чем нельзя сравнивать. А вот контраст - пожалуйста.
С. 3. Вы хотите сказать, что функция метафоры -- продлить миг?
X. Л. Б. Конечно. И это, думается, идет вразрез со стремлением японской литературы остановить мгновение.

С. 3. Большинство писателей постоянно жалуются на то, как им трудно пишется.
X. Л. Б. Ну нет. Вот не писать - было бы ужасно. Для меня это было бы почти невозможно.
С. 3. Несомненно, Борхес - исключение. Я часто думаю: быть писателем - очень редкое призвание и очень странное. Почти все писатели, о которых я что-нибудь знаю (включая меня саму), с раннего детства знали, кем хотят стать.